Виталий Готлиб. "Эшафот". О творческом методе и жизненном подходе.

Выход в 2007 году в свет книги известного адвоката А. Грутупса "Эшафот" сопровождался столь шумной рекламой, что, конечно, привлек к себе внимание читателей, интересующихся историей нашей страны. Многочисленные интервью автора, публикация отрывков из книги еще до ее выхода и, наконец, шумная презентация с участием латвийского бомонда, сопровождались комментариями некоторых известных историков, объявивших книгу новым смелым взглядом на историю Латвии. Согласитесь, такие книги выходят нечасто. Все это предопределяло интерес и желание ознакомиться с этим трудом подробнее.

25 сентября 2007 года в интервью Latvijas Vēstnesis г-н Грутупс заявил: "...но ищите в "Эшафоте" мои мысли и подход к жизни, он там есть, и в "Бейлисиаде" тоже".

В "Бейлисиаде" искать не стали, мысли были ясны. А в "Эшафоте" попробовали, нашли много разного и после находок потеряли интерес. Однако в связи с выходом русского перевода решили поделиться находками с теми, кто эту книгу прочел, заранее предполагая определенную осведомленность в периоде истории Латвии, описываемой в книге.
Некие сомнения появились сразу при ознакомлении с предисловием. Что смущало?

Во-первых, анонсировалось, что книга посвящена "судебному процессу, ставшему вехой между целыми эпохами. Делу, разделившему народы, государства и строи". Ни много, ни мало. Открытый сталинский процесс, один из многих?! И такое историческое событие?! Однако автор считал, что "историческое значение процесса спустя 60 лет лишь возросло".

Во-вторых, почему мимо такого эпохального события прошли профессиональные историки Латвии, выпустившие на сегодня уже 22 тома трудов Комиссии историков при президенте Латвии по всем аспектам истории страны после 1940 года, конечно, включая и этот период. С другой стороны, автор ссылался на малодоступность источников, которыми он пользовался, и в первую очередь – на закрытость материалов самого процесса. В общем, захотелось познакомиться с первоисточниками. По мере чтения книги стало понятно, что интерпретация автором первоисточников как "архивных документов и воспоминаний участников процесса", а также обилие ссылок типа "личный архив автора", делающих невозможной проверку описываемых фактов, относили этот труд к некому новому жанру исторического эссе, который не сразу поддавался определению. Удивляло также, что консультант произведения, историк Х. Стродс, почему-то не посвятил автора в основы методологии исторической науки. И все же представляло интерес познакомиться с некоторыми принципиально доступными источниками поближе, в первую очередь с материалами самого процесса.
В предисловии автор сообщал, что только благодаря отзывчивости работников архива ФСБ России он смог ознакомиться с материалами дела. Быстро выяснилось, что отзывчивые работники архива, по-видимому, четко разделяют "своих" и "чужих", поэтому попытка ознакомления с этим делом заняла почти год, и хотя после ознакомления с ним замысел автора стал предельно ясен, а обсуждение творческого метода, казалось, потеряло всякую актуальность за давностью времени, как вдруг автор решил осчастливить уже русскоговорящее население своим опусом в переводе на русский. Этот новый шаг автора – донести до более широкого круга читателей свое понимание мироустройства – стимулировал и нас, как говорилось выше, поделиться своими впечатлениями об ознакомлении со столь закрытыми материалами.

Скажем сразу: после ознакомления с 20 томами дела обнаружили ровно то, что ожидали. Процесс оказался стандартным продуктом сталинской эпохи с тем лишь отличием от более ранних открытых сталинских процессов, что вину подсудимых не приходилось изобретать. Остальное – идеологическая канва и политическое направление – были заранее заданы, и роли распределены. Он представлял интерес разве что для специалистов по фальсифицированным процессам. Типичное действо эпохи сталинизма с заранее хорошо поставленными и понятными целями. Фабула: Советская Латвия подверглась оккупации немецко-фашистскими захватчиками, и истребляли они в оккупированной Латвии советских людей. Все ясно и понятно. Более того, копии многих допросов перекочевали потом в другие дела и у историков имеются. Протоколы допросов, возможно, истинные. На судебном процессе, по-видимому, фигурировали только те показания, которые были нужны режиссеру, стенограммы судебных заседаний, без сомнения, корректировались в нужном русле, что было видно невооруженным глазом; это впоследствии подтвердил и очевидец событий П. Крупников. Поэтому эти материалы вряд ли интересны историкам. Зачем понадобилось А. Грутупсу представлять этот заранее срежиссированный процесс, это театрализованное действо как реальное судопроизводство, мы не знаем. Уж точно не для интересующихся историей. Хотя в книге ведь тоже важен не процесс, а рассуждения автора и его комментарии. По-видимому, автор просто считал, что процесс, являясь некой интригой, будет хорошим фоном, оттеняющим исторические события этого времени, которые он хотел прокомментировать, и уроки, которые он собирался идейно обобщить.
Перейдем непосредственно к книге.

Вот фон, на котором разворачивались события: два тоталитарных режима столкнулись в кровавой схватке, а маленькая Латвия попала в эти жернова. Кому симпатизирует автор – в общем-то ясно. Ну что же, кому больше нравится Гитлер, а кому – Сталин. Кто считает и того, и другого кровавыми палачами. И, несмотря на то, что подавляющее число людей в мире считают победу над фашизмом величайшим событием ХХ века, диапазон мнений очень широк. Дело вкуса и образования. Вообще, у каждого своя правда: она разная у того, кто внутри колючей проволоки, и у того, кто вне ее; третья у тех, кто эту колючую проволоку охранял. Как правило, дискуссии здесь бессмысленны – мало кого интересует другая точка зрения, и боль у каждого своя, в зависимости от того, кто на какой стороне воевал и от чьих рук погибли его родные и близкие. Это печальный итог тройной оккупации Латвии и пронесшейся над ней войны. Существует ли какая-либо объективная историческая истина? Вряд ли, и понимание истории у всех разное. С этим, пожалуй, стоит смириться, и большой проблемы в этом нет.

Проблемы начинаются только в рассуждениях о вине народов и в подборе доказательств и аргументов, подтверждающих такую вину.
Один из выдающихся умов прошлого века – философ Карл Ясперс, обсуждая вопрос о виновности немецкого народа после Второй мировой войны, писал: "Народ не может ни героически погибнуть, ни быть преступником, ни поступать нравственно или безнравственно, это могут только отдельные его представители. Народ в целом не может быть виновен или невиновен ни в уголовном, ни в политическом (тут отвечают лишь граждане государства), ни в моральном смысле... Категорическое суждение о народе – это всегда несправедливость... оно оскорбляет достоинство человека как индивидуальности. Не может, следовательно, существовать коллективной виновности народа... преступник всегда одно лицо". Эта точка зрения сегодня общепринята в цивилизованных странах.

Другую точку зрения в своей книге не слишком завуалированно высказывает Грутупс. Конечно, ничего предосудительного в этом нет. Дело даже не в том, что Ясперс полагает отсутствие коллективной вины не потому, что ему так приснилось, а потому что логически априори не может быть аргументов и фактов, такую вину доказывающих, как бы ни изощрялись авторы в их поисках. Заметим, что, по мнению большинства мыслителей и правоведов, это утверждение характеризует настоящий уровень развития цивилизации сегодня, и Нюрнбергский процесс проходил, основываясь на этих принципах. Предлагая читателям свою точку зрения, Грутупс встает на традиционный для национал-патриотов путь. Путь умалчиваний, передергивания фактов, искажения смысла текстов других авторов. Ничего удивительного – методы соответствуют цели.

Приведем некоторые примеры, иллюстрирующие основы применяемого метода. Автор очень подробно описывает зверства советских войск во время переноса боевых действий на территорию нынешней Калиниградской области. Впечатляющие страницы. Возможно, так оно и было, и никакого оправдания этому быть не может. К процессу, однако, это не имеет никакого отношения, но идея понятна: степень зверств не менее немецких, а может быть, и более, а тут судят в большинстве своем невинных людей. Но ведь это одна сторона медали, а вот другая. Приведем несколько цитат из книги Гюнтера Беддекера "Горе побежденным!", исследовавшего вопрос о военных преступлениях в Германии русских, поляков, чехов на основе документов Научной комиссии Федерального правительства по истории изгнания немцев из Восточной и Средней Европы.

"А красноармейцы, теперь рвавшиеся на запад, шли из страны, которая более трех лет изнывала под тиранией немцев, из страны, в которой города были разрушены, а люди гибли миллионами – умирали от голода или были убиты". И далее: "Судьбу восточнонемецкого населения решило то, как повели себя немецкие власти в вопросе эвакуации. В партийных органах любое обсуждение планов эвакуации застопоривалось с самого начала: партийные функционеры обязаны были избегать всего, что могло бы подорвать у населения уверенность в победе, поддерживаемую всеми средствами пропаганды, а кроме того, они с немыслимым упрямством и слепотой игнорировали опасность". И непосредственно о Калининградской области: "Вместо того чтобы разрабатывать планы спасения женщин и детей, власти в Кёнигсберге обсуждали возможность обезопасить от Красной армии промышленное оборудование и склады – намерения в равной мере безрассудные и бесчеловечные". Имеется в виду спасение от боевых действий. Это все пишет немец! Картина становится более объективной, не правда ли? Однако не в этом суть – это пример одного из приемов метода. Приписать действия отдельных уголовников, пусть даже в широких масштабах, всему народу. В этом и заключается метод.
Интересно проследить отношение автора к подсудимым. Несколько слов о них.

Еккельн – один из самых омерзительных палачей ХХ века. Практик. Специалист по евреям. Своя расстрельная команда. Прибыл в Ригу из Украины, поработав там на славу. Прибыл для уничтожения Рижского гетто. Конечно, не добровольно, а по приказу. К делу подходит с энтузиазмом, творчески, изобрел "метод сардинок" – это когда люди укладываются сами штабелями в ямы и не только Румбулы: десятки тысяч расстрелянных и в других местах, в основном дети, старики, женщины – мужчины временно сохранялись как рабочая сила.

Что же инкриминируется Еккельну? Обвинение занимает почти 80 страниц. Итак, посмотрим: главное – планирование нападения на Советский Союз. Ни много, ни мало! Далее, умерщвление душевнобольных. Потом борьба с партизанами. И так далее. А где основная специализация – евреи? На седьмом месте по степени вины, текст чуть более одной страницы. Видно, что следствие это мало интересовало. Да и евреи идут под общей категорией "советские люди". Политика Сталина в действии. На упоминание Холокоста уже наложено табу. Все материалы и факты прячутся в закрытых сейфах. В продолжение – абсолютное замалчивание трагедии евреев долгое время после войны, гонения на тех, кто пытался почтить память погибших в Румбуле.

Но вернемся к персонажу. Еккельн отвечает по поводу показаний свидетеля: "Я не спорю о том, что в 1941 году совершались экзекуции. Но свидетель об этом знать не может. В Ригу он прибыл только в июле 1942 года. Я лично евреев не расстреливал". Комментарий автора: "Логика железная, возразить нечего". Странно, с учетом того, что свидетель Блашек на допросе передает слова подчиненных Еккельна – Листа и Майера, присутствовавших в Румбуле.

Другой эпизод. Облава в Риге в октябре 1944 года. Еккельн признает вину. Сентенция автора: "Еккельн вину признал, сделал это честно и мужественно. По-разному можно оценивать этого человека. Но нельзя отрицать отваги генерала. Такое поведение всегда вызывает уважение".

Еккельн во время следствия и суда всегда ссылался на приказы Гиммлера. Во время суда еще не было известно о том, что перед экзекуцией в Румбуле из Германии прибыли около 1000 евреев, среди которых было очень много ветеранов Первой мировой войны. Послали запрос Гиммлеру, однако, не дожидаясь ответа, Еккельн отдает приказ об их уничтожении. Причина уважительная – девать некуда. Ответ приходит после расстрела: подождать. Но поздно. Дело сделано. Поступок отважный. Могли наказать. Обошлось.
Речь адвоката Еккельна – Миловидова: он просит принять во внимание, что Еккельн был солдатом и выполнял приказы. Вступает Грутупс. "Обычно просят хотя бы смягчить, но на этот раз ничего. Даже этого Еккельн не заслужил?!" Обычно для кого? Для организатора массовых убийств. Доброе сердце у г-на Грутупса.

Еккельн. Последнее слово. Автор: "Что-то в этом человеке потрясало. Обвиняемый не оправдывался, не выкручивался, не обещал исправиться. Лишь сурово оценил степень ответственности".

Что же потрясало Грутупса? К концу написания книги автор, наверное, устал и забыл многочисленные страницы допросов Еккельна и его ответы – "исполнял приказы и все". Исследователей же если что и потрясало в Еккельне, то лишь степень, в какой человек способен превратиться в животное. Степень, в которой ничто человеческое уже не проглядывается. Позиция автора предельно ясна. Вообще, его в основном интересует, что Еккельн сказал о латышах, – это очень важно, поскольку на Еккельна клевещут, в частности М. Вульфсон. Ничего. А также ничего плохого о русских, евреях и т.д. Что плохого может вообще сказать Еккельн о советских людях – и кто ему позволит? Хотя кого кроме Грутупса интересуют сентенции палача? Особенно сегодня, когда и так все известно.
Конечно, в протоколах допросов есть пара любопытных моментов. О расстреле в Румбуле Еккельн сообщает: "25 000 тысяч убитых, в том числе 6000 детей". Участвовали группы по 12 автоматчиков и конкретизировано – немцы. Загоняли 500 полицейских и сотрудников СД. Национальности в протоколах нет. Не могут же советские граждане заниматься такими делами. Много чего еще наговорил Еккельн (в книге этого нет) о том, что "Бангерскис подчинялся лично ему и что Данкерс и Бангерскис – большие друзья немцев. Нисколько не думали о своих народах". Главное не то, что говорит допрашиваемый, а кто это записывает. Одно показание вообще фантастическое. Подробно рассказывается о том, как в Саласпилс приходили два-три эшелона и все они ликвидировались. 55—87 тысяч человек расстреляно в Саласпилском лагере, но он к этому отношения не имеет. Зачем это? Историки об этом не знают. Только Еккельн. Может быть, хотел преуменьшить свою долю в общем деле.

Идем далее. Руфф – комендант Риги. Основное обвинение – демонтаж оборудования на латвийских заводах «ВЭФ» и других; хищение социалистической собственности – это серьезное преступление. Издал приказ о расстреле за уклонение от строительных работ. Автор считает, что единственная его вина – организация совместно с Еккельном депортаций и облав в октябре 1944 г. "Только за нее обвиняемые заслуживают смерти", – восклицает он. В смысле за это – обязательно, а за другое...

Что касается остальных генералов, то их вина, по мнению автора, не доказана. А что за вина? Да ерунда – сожженные деревни почти у всех, расстрелы за кражу хлеба в лагерях, расстрел цыган и т.д., и т.п. На наш взгляд, вопрос один: почему судят только этих, а не других, таких же? У автора мнение другое.

В последнем слове все подсудимые сожалеют. Все выполняли приказы. Преступные приказы. Оригинален лишь Павель, участник многочисленных карательных экспедиций и короткое время начальник лагерей военнопленных: "Я сожалею, что предупреждал об инспекции лагерей и тем самым лишал себя возможности видеть реальную картину" (это в протоколе допроса). Интересно, неужели к его приезду всех одевали и кормили, чтобы ничего не заметил? При чтении протоколов допросов сомнений не вызывает: все знал, и просит поделить общее число жертв на период, когда он возглавлял лагеря – все-таки не сотни тысяч, а поменьше.
Есть ли какие-либо сомнения в их вине? По протоколам допросов и показаниям свидетелей – вряд ли.
Теперь перейдем к другим персонажам, действующим с противоположной стороны.

Прокурор Завьялов. Грутупс выбирает его в главные герои процесса. Не главный судья – Панкратьев, алкаш с пятиклассным образованием, не другие судьи – майор Якобсон-Андерсон и Эдуард Кирре – российские латыши; у автора это отдельный подвид – "привезенные из России". Это их, по-видимому, имел он в виду, восклицая по поводу Я. Веверса, одно время министра госбезпасности: "Разве из России присылали латышей?! Так ли?! Присылали шваль и отбросы". Судьи латыши – это не случайность, а тайный замысел. "Важно, чтобы немецких генералов судили сами латыши" – этот замысел режиссеров раскрывает Грутупс. Но он же этот замысел срывает. Судьи – статисты, главный – это прокурор Завьялов, а он еврей.

Подождите, спросит оторопевший читатель, а какое имеет отношение к делу национальность судей, прокурора и т.д.? В действительности, никакого. Действующие лица могли быть хоть монголами или узбеками, лишь бы по-русски говорили. Но не для автора. Завьялов – он не просто Завьялов, он народный еврейский мститель. И он решает судьбу гордых генералов, полный гнева и злобы. Отдельная линия в повествовании. Странно, что автор не поинтересовался личным листком по учету кадров (см. фото). Русским оказался Завьялов. Это что-то меняет? Да ничего, хоть китайцем. Большинству, наверное, будет все равно – но не автору: сколько пассажей связано с Завьяловым на эту тему. Автор сообщает, например: "В конце тридцатых годов (1937 г.) весь центральный аппарат Главной военной прокуратуры состоял из его соплеменников" (имеется в виду Завьялов), – ссылаясь на воспоминания главного военного прокурора России Н. Афанасьева.

Однако когда в 1950 году Афанасьева снимают с должности Маленков со Шкирятовым за "политическую незрелость", Афанасьев оправдывается в тех же воспоминаниях: "Стали считать, сколько в моем подчинении евреев вообще и в центральном аппарате в частности. ...Мне... предъявили новое обвинение: засорение аппарата евреями как следствие непонимания линии партии. Всего евреев в центральном аппарате оказалось процентов десять".

Какой год к процессу ближе, не говоря уже о достоверности слов прокурора? Вообще-то, к процессу это тоже отношения не имеет, но можно выбрать то место у Афанасьева, которое больше нравится. Нравится первое – все-таки, согласитесь, создает фон иудео-большевизма.

Вообще, обращение в евреев отрицательных, по мнению "патриотов", личностей – это их любимая забава. В Советском Союзе ими становились Солженицер, Эльцин, Цукерман (Андрей Сахаров) и многие другие. В Латвии эта славная традиция тоже поддержана. В интервью в Vakara Ziņas от 17 ноября 2006 года с Грутупсом Элита Вейдемане сделала евреем А. Новикса. Грутупс не возразил. В другом номере этого журнала от 11 января 2008 года читателей обрадовали абсолютно надежными исследованиями национальности Геринга – отгадайте с трех раз: еврей без сомнения, и т.д. Традиции не иссякают. Недавно пользователи Интернета узнали, что евреем стал Каргин.

Но шутки в сторону. Это у автора отдельная серьезная тема. Евреи должны быть везде, трудно даже представить, какой архивный труд потрачен на то, чтобы узнать национальность переводчиков, гардеробщиков, работников суда – зато теперь их можно рассыпать по всей книге, создавая эффект кошмарного присутствия. И даже в этой общности есть особые – так, среди многочисленных ссылок типа "переводчик-еврейка" встречается такая – "переводчик – рыжая еврейка". Это, по-видимому, высшая стадия.
Еще одна сторона метода – обращение с источниками.

Например, воспоминания К. Скорик (ссылка в книге): "Восторги по поводу справедливости нового порядка приутихли... ситцевое платье, которое мама надела в знак солидарности с женами советских солдат, уложили в дальний ящик". Ситцевое платье – безусловно страшное доказательство солидарности конкретно мамы Скорик. У Грутупса: "Еврейские женщины, подобно офицерским "дамам" носят ситцевые платья. Все во имя общих интересов". Разглядеть в единичном всеобщее – это под силу только большому мастеру, да еще когда очень хочется.

Далее: книга сообщает, что 10 тысяч евреев являются членами Рабочей гвардии. "Половина латвийской армии", – ужасается автор. Конечно, можно было бы воспользоваться трудами историка Э. Жагарса, специально исследовавшего историю Рабочей гвардии, в том числе и ее национальный состав, разрушив очередной нацистский миф, но, по-видимому, это противоречило бы цели данной книги. И Грутупс тиражирует этот бред, ссылаясь на Г. Франка (тот, правда, потом открестится).
В одном из мест автор ссылается на воспоминания И. Клеймана.

Об Исааке Клеймане стоит сказать особо. Родился в 1924 году в Риге. Попал в гетто. Бежал, скрывался, много раз был на грани смерти. В гетто погибла вся его семья. Окончил в Риге мореходное училище, работал, а потом стал проповедником в общине адвентистов седьмого дня. До самой смерти в 2006 году вел свою духовную деятельность в г. Добеле. Оставил воспоминания "Рига. Гетто". Замечательный человек. Как и сама жизнь автора, его воспоминания потрясают, а осмысление страшных событий, очевидцем которых он был, философские обобщения и христианское смирение как точка зрения на события истории, включая и анализ межнациональных отношений, делают эту книгу ценным источником для историков.

Это у Клеймана Грутупс выбрал цитату об участии во многих случаях одного еврея в "тройках", проводивших депортации. Оставляя за кадром вопрос о том, кто же были двое остальных в одних "тройках" и трое в других, приведем другую цитату из Клеймана. "Кого депортировали? Нам на первый взгляд казалось, что депортация касается едва ли ни одних евреев. Мы ожидали, что вскоре нас всех вывезут". Далее он вспоминает, сколько родственников было депортировано, сколько погибло в Сибири. И в то же время с глубокой скорбью говорит о мерзавцах-евреях, которые в этом участвовали. Что же выбирает автор для цитирования? Понятно. Взять у Клеймана вырванную из контекста фразу, использовать его мысли без кавычек, практически извратив их, – это отдельная грань метода. Клейман также упоминает с презрением и сталинского палача Шустина. Грутупс в своих интервью часто упоминает его тоже, только в другой тональности – как полномочного представителя еврейского народа. Интересно, вряд ли кто слышал, чтобы вину известных чекистов Лациса и Петерса, которые во время гражданской войны оставили на Украине недобрую память и десятки тысяч трупов, приписывали всему латышскому народу.

Процитируем еще одно из многих мест у И. Клеймана, достойных цитирования. "Ведь воспоминания о таких ужасах нельзя заканчивать иначе, как надеждой на то, что такое более не повторится. Да, такая надежда у меня есть, но это надежда на Царство Божье. До этого повторение массовых зверств возможно и даже закономерно. На примере нашей маленькой республики и великой России хорошо видно, что склонность людей к насилию, жестокости, цинизму, шовинизму отнюдь не убывает. Стало быть, нужен перелом, и он будет, он просто не может не быть. Потому что свет сильнее тьмы, правда сильнее лжи, любовь сильнее ненависти, жизнь сильнее смерти".
Но "Эшафот", конечно, не для таких цитат.

Полагаем, приведенные выше примеры достаточно иллюстрируют и мысли, и подход к жизни автора.
В интервью Гунарсу Гутсу 7 декабря 2006 года (Republika.lv) Грутупс на вопрос "В вашем голосе звучит надежда, что мы сможем быть единой нацией", ответил: "Нельзя все время на передний план выдвигать права человека, нельзя забывать интересы нации. Надо помнить, что интересы нации вечны". Мотивы знакомые. Не правда ли?

Поэтому в заключение стоит лишь отметить, что любовь к своей нации – это прекрасное чувство, особенно тогда, когда она сопровождается не декларациями, а конкретной деятельностью на благо народа. Когда же любовь к своему народу выражается в ненависти к другим народам, когда людям пытаются навязать примитивное видение мира, в котором все делятся на своих и чужих, а все катаклизмы в истории страны рассматриваются только как происки враждебных наций, обрушивая ненависть на людей, виновных лишь в том, что они другие, тогда любой творческий метод становится всего лишь пропагандой, сеющей семена будь то расовой, классовой или религиозной вражды – семена, которые иногда обладают удивительной всхожестью.

6.01.2009.